Каталог


Отрывок 43


Поинформировал Охрименко и о том, что «очень бьют». Здесь в камере половина битых. Но никто не что боятся. Когда он говорил о том, признается, «бьют», то совсем снизил голос к едва чутйого шепота, но здесь же и ободрил Андрея:

«Неизвестно, зачислена может, и не бьют». Тогда Андрей спросил Охрименка усторч: «А Вас били?» Охрименко замолк, втянул главу в плече и ничего не сказал. Выдержал павзу, а тогда вел дальше свой шепот о другом, о разном. Из того шепота Андрей узнал, что существует какая-то таинственная «вербовка», « кунди-бунде», « чих-пих». Выходило со слов Охрименка, что «вербовка» — это записывания к выдуманной контрреволюционной организации всех, кого ты хочешь, собственно, кого велит следователь, или показ пальцем на первого-лучшего, даже впервые виданного, или такого какого-нибудь арестанта в камере, которая вот, дескать, он был в контрреволюционной организации или говорил однако и то, — этот показ пальцем будто целиком довольно, чтобы человека было немедленно в такая организация а со всеми от того следствиями. А если она на воле, то чтобы она арестована и вкинено к тюрьмы. На этой «вербовци» будто построенное все следствие. « Кунди-Бунде" — слово из нового арестантского жаргона, которым назвало пытку, битье. « Чих-Пих» — расстрел.

И еще много другого рассказал Охрименко и познакомил подробнее со всеми присутствующими в камере, начав от себя. О себе сказал коротко, что он махновец. Махновцем был. Потом хотел перестать им быть и сделался большим деятелем на ХТЗ. А теперь уже он снова махновец и таким завзятым махновцем останется на всю жизнь. «Не дают стать порядочным мужчиной». При этом он добавил несколько штрихов о знаменитого Щуся и высказал трогательный жаль, что он не был его помощником и что он не может его практики осуществить теперь на кое-ком... После этого Охрименко перешел к другим и, прибавляя по несколько точных штришков, дорисовал картину, которую сперва сделал был седой старичок, а главное, он уточнил, какое же фамилия и какой титул кому именно принадлежит. Таким образом, Андрей был уже целиком обзнайомлений, каждый человек для него стала более или менее конкретной, потому что имела свою, пусть манюсиньку, биографию. Ассистентом кафедры сельского хозяйства, тов. Краснояружським, был бывший соратник Болбочана, тот щелепатий и красногубый «троглодит», что так хищно предлагал Андриєви раздеваться на самом начале. Он сидел насупроти Андрея в противоположном уголку, с лицом, заросшим густой щетиной, и с обвислым животом. Рядом с ним сидел агроном Облзу, тов. Прокуда, маленький, пузатенький, круглый, как дижечка, белокурый мужчина, с по-жиночому нежной кожей, куцорукий и куцоногий. Потом сидел профессор Харьковского Марксо- Ленинского института, Юлий Романовичи Гепнер, худющий, как скелет, старший возрастом, тонконосий жид, согнутый треугольником, тогда сидел черный, долговязый армянин Узуньян с полным ртом золотых зубьев, бывший аристократ ( какой-либо купец, а или владелец какого-то предприятия, а или священник — неизвестно точно), — он сидел по-мусульманськи и по-мусульманськи качался, закрывши глаза; но он не молился, он, бесспорно, спал, а качался для того, чтобы обмануть надзирателя, который где-то каждой минуты неслышно заглядывает в дырочку. Так спать Узуньян натренировался за круглый год сидения. Дальше сидел директор ХТЗ Свистун, длинноногий, трагического вида, понурый мужчина средних лит, знаменитый директор еще знаменитишого, потому что единого на всю Украину и самого большого на всю Украину, наймодернишого предприятия — тракторного завода. Тогда сидел манюсинький, но атлетически построенный армянин Какасьян, не то чистой ботинок, не то завмаг Церабкоопу. Тогда, жмуря постоянно оченята, потому что близорукий, небольшой, очень аристократический из лица, гостроносенький человечек — Зарудний, брат того Зарудного, боротьбиста, что его именем названная одна улица в Киеве. Старший брат. Он всегда носил пенсне, которое видно с нагниток на переносице, но теперь у него пенсне отобрано и он беспомощный, а глаза ему постоянно, слезоточат. Тогда сидел белокурый атлет, чемпион УССР, Виставкин. А возле него, тонкий, как жердь, искореженный в неудобной с профессор, он же и директор какой-то школы, а когда-то деятели УНР, - — Приходько. А тогда сидел черный, как жук, жид, какого свалили Азик, какой-либо большой партийный деятель из Черкасс а или - из Кременчуга. Потом еще какие-то два жиди из Сахаротреста, довольно жалкие на вид, потому что беспредельно испуганные и, как поинформировал презрительно Охрименко, хоре от страха, на ризачку. За ними — меланхолически замечтавшийся инженер Ляшенко, который сосредоточенно смотрел на свои голые колена, обхватив их руками. А в самом уголку сидел секретарь Чугуївського райпарткома, бывший моряк, Руденко, небольшой ростом, хорошо наспортований, сердитый из вида мужчина лет тридцати пяты — он все время моргал маленькими оченятами, которые имели такой сердитый, такой колющий взгляд из-под рыжих мохнатых бровей, оттопыренным стришкою, будто в деда. Он, видно, был доброго характера, а строил из себя неприступную злюку — спасался от «приятелив», сидел такой настороженный, змобилизований прочь весь, будто аж колющий, будто ежик. Это столько сидело справа, возвращенные лицом к середины. И столько же сидело слева, насупроти их, затрагивая ногами ног. В уголку, насупроти Руденка, сидел тот седой дедушка, который первый знакомил Андрея позе, камерой, — это был рабочий какого-то наркомата по фамилии Прокопович. Возле него, выпячиваясь сухими ребрами и немощно спершись спиной об стену, сидел доктор-терапевт, профессор медицины Литвинов, седой, как и Прокопович, и такой же пожилой дедушка с большими синяками, верней, синими мешками под глазами. Возле него сидел тот жид, что так очень интересовался аэродромами, лопоухий и с белыми «поросячими» ресницами, по фамилии Юровський. Он прятался за спину упитанного чолов'яги, неуклюжего, грубо вытесанного — главы колхоза из Сумщины по фамилии Рябой. Потом сидел русый, с нежными чертами юноша, на имя Давид Л., сионист согласно обвинению: он много, почти беспрерывно, курил, потому что имел что, недавно прийти из воли. Доктор Литвинов за каждым вместе просил «бычка», молча простягуючи руку, и Давид оставлял ему пивцигарки, так же молча вкладывая ее в докторову руку. Возле Давида сидел худощавый, с рябым лицом, («черти горох молотили»), старший уже мужчина, знаменитый на всю бывшую Харьковскую губернию партизан, командир крестьянской бригады красного казачества, — Альоша Васильченко, по уличному Драшман, дважды герой ордена « Красного Флага», позднее директор какого-то комбината и вот... «Сидит по одном делу с Гаркавенко... Орденами по морде били...», — поинформировал Охрименко.


Оценка пользователями: 0, всего проголосовало: 35

Выставить оценку:
-2 -1 0 +1 +2



Читать фрагменты по теме отрывку №43
Оставить фрагмент своего произведения по теме отрывка: 43
Цитирование
Версия для печати


Рекомендуем почитать:


Cделать стартовой Добавить в избранное
Наши партнеры:


На правах рекламы:




On-line:
15 человек на сайте
Все права защищены!!! Использование ссылки при копировании материалов - обязательное!