Каталог


Отрывок 25


Они идут знаменитой Харьковской улицей, сказочную длину которой (представьте себе «аж пять верстов!» Га!) они когда-то в детстве измеряли количеством перевалков. И количество тех перевалков было неисчислимая. Может, которых пятнадцать. А как пройти те все пятнадцать перевалков, и там уже и была неизвестная и загадочная некоторая «станция», там уже была железная дорога. Дорога в неведомый мир, который начинался где-то за последним перевалком. Для них — для детей — железная дорога была, как легенда, знаемая лишь из того, что на ней зарезало их соседа, машиниста-железнодорожника, некоторой «железной машиной». К счастью, красный цвет уже кончился, потому что кончились казенные здания и начались обычные, убогие обывательские лачуги, предлинные недоломанные заборы, плетни, поросли буйно колючками и пасльонами, густые тополя и осины, сады и огороды. Андрей покоился глазом на буйной зеленые, на праисторических убогих лачугах, одвертих и искренних в своей трагической бедности, без революционного фасада, познавал давно знакомые хатки и числил, как в детстве, знакомые перевалки. Тринадцатый... Четырнадцатый... Пятнадцатый... Семнадцатый... Двадцатый... Га! что-то тех перевалков будто многовато стало, немного будто густо! А еще же только половина улицы. Наконец заметил, что он считает за перевалки глубокие пустирища, которые зияли на месте бывших усадьб и были хорошо втоптанные людьми и скотом, как кратчайшие пути соединения между параллельными улицами. Таким образом сбился и уже не знал, за которым самое перевалком придет поворот влево к железной дороге. решилось дело И проще — кони не обратили ни влево, ни вправо, а промчали улицей аж в самый конец и выгнались в степь. Помчали степью.

Еще два часа неистовой езды степью и они наконец остановились на полустанке К... Вон как! Важная он персона, если его не решились показать людям на городской станции, а завезли аж прочь на полнейшее безлюдье! На этом полустанка, в как сходило солнце, Андрей и его дальнейший эскорт — начмилициї и два милиционеры — слезли, забравши мешок с каким-то барахлом, чемоданчик и течки с бумагами, а сдача возвратили коней и поехали шагом назад. Чтобы было удобнее, начальник укинув течки именно мешок.

По какому-то времени поезд дачный подошел и забрал чрезвычайную группу из полустанка К; дачный поезд, который шел-таки из Андриєвого города к заштатной столице Украинской Социалистической Республики.

От чрезмерного напряжения нервы Андриєви притупили, к тому же он был морально вбитый, внутренне розчахнений — в результате внешний мир переставал его интересовать, насила глубокая апатия и ужасно захотелось спать, как было всегда с ним, когда аварийный душевный залог доходил до критической точки. Это брал гору инстинкт самозащиты — гасил разбуженное пламя, сдерживал неистовый гон крови, склепал уха и глаза, ввергал душа в сон. Спать... Единое, всеохватывающе и всезаперечуюче, непобедимое желание. Но внешний мир не давал ему спать. Вагон, в который они влезли, был неважно к тому приспособленный. Это был причудливый, еще не виданный Андреем вагон дачного поезда, который курсировал на линии: город «Н» — Харьков. Такое достижение за время его отсутствия! Пародия на крылатую фразу некоронованного Цезаря социалистического государства об «жить стало лучшє, жить стало вєсєлєє!» Когда-то, когда жить было не особенно весело, здесь ходил обычный, почтово-пассажирский поезд, знаменитый тем, что имел вагоны российской конструкции, у которых места для сидения-лежание были в три сплошных этажа: когда поднимались дополнительные ляды, то образовывался из каждого поверху сплошной пол через весь вагон. Эти дополнительные ляды выдуманы конструктором, наверное, во время особого творческого вдохновения. Пассажиры набивались на каждый такой пол плотно, как вьюны в вершу, и лежали всю дорогую вповалку, ехали с комфортом, как патриции. Патриции лежали в три этажа, выставивши три шереги надьогтьованих сапог, позв'язуваних веревками ботинок, лаптей и так репаних пят. Четвертый сверх представляли те, что подлезали под нижний пол и умащивались просто на бруднющий, вечно мокрому полу, мавши достаточные причины не рваться вверх, а залезать, будто щуре или тараканы, в нору. Хоть надо сказать, что во время «марша» все пассажиры на всех этажах имели приблизительно одинаковые шансы относительно опасности быть контролируемыми (на предмет билетов и на предмет ревизии подозрительных «спекулянтских» узлов с картофелем или свеклами), потому что здешние контролеры и кондукторы умели как-то ходить по ногам и по главам своими здоровенными, наквацьованими мазутом сапогами. Особенно интересный был тот поезд ночью. Он всегда был темный, никакого электричества в поездах на этой линии бывшей царской империи, а позднее «первой страны социализма» не существовало, светилось лоєвими свечками, которые вставлялись в специальный фонарь, приспособленный российским конструктивным гением так, что он (фонарь на одну свечку) должен был освещать сразу и пассажиров, и тамбур, и клозет, но кондукторы (управляемые тем самым российским творческим гением) умудрялись и ту казенную свечку «замахорити», по-простому говоря — украсть, оставляя дело освещения на инициативу пассажиров. Пассажиры освещались в дороге собственными свечками на неприятность вуркаганам и влюбленным, что больше любили тьму. Та фортуна все-таки была на стороне влюбленных и упослиджених: свечки горели только в начале, позднее никакая свечка не выдерживала консистенции воздуха и лозунга — не могла победить человеческих испарений, аромата онуч, махорочного дыма все непременно закручена в газетную бумагу) и всего другого. Но (махорка же то были «благословенные» вагоны! Влюбленные и так любители романтических приключений имели идеальные условия, чтобы оказать себя полностью, и довольно времени (темп езды был немного швидший за воловий — 100 километров поезд шел пять часов!), чтобы и нацеловаться к оглупению, и виспатися к не^-захочу. Не то сейчас. Этот самый поезд теперь называется «дачный», или «рабочий», и первое, что обратило внимание даже утомленного и равнодушного Андрея, это что он тарахтел невменяемее, чем раньше. А второе — что вагоны в нем совсем новой и совсем чрезвычайной конструкции. Прежде всего вход к вагону был, а выхода не было. Верней, был и выход, но в те самые двери, одни и единые. Чудесное усовершенствование! А для контроля то просто гениально! Это целиком в духу этой эпохи, в духу этой страны, в духу философии, морали и мировоззрения ее вождей и идеологов. В духу новой, унификацийної эры. Гениально! Одни двери, чтобы легче было за человеком следить, легче тем человеком «руководить». Добираться к вагону в те двери надо было по специально прицепленной лесенке... Это, вишь, товарный вагон, специально приспособленный для пассажиров. И приспособленный он неплохо. Российская история знала его как обычный товарный вагон «на сорок чєловєк или восємь лошадєй», стандартный вагон красного цвета, с раздвижными дверьми и без никакого «меблирования». Теперь двери забиты гвоздями, красный цвет измаран сверху зеленым (удивительно, просто аж не верится» когда взвесить, что в городе Н., наоборот, все здания пофарблено именно в красный цвет — но, наверное, это потому, что революция, за понятиями этой страны, это «всьо наоборот»), а внутри создан комфорт — поставлено несколько длинных лав со спинками и еще и сделано трое окон... Довод, который «лошади» из числа пассажиров обжиги. Ну, относительно «чєловєкив», то норма, устойчивая историей, будто бы увеличилась вдвое: вагон натоптаний пассажирами к никуда.


Оценка пользователями: -2, всего проголосовало: 56

Выставить оценку:
-2 -1 0 +1 +2



Читать фрагменты по теме отрывку №25
Оставить фрагмент своего произведения по теме отрывка: 25
Цитирование
Версия для печати


Рекомендуем почитать:


Cделать стартовой Добавить в избранное
Наши партнеры:


На правах рекламы:




On-line:
16 человек на сайте
Все права защищены!!! Использование ссылки при копировании материалов - обязательное!